Рождество в Москве

Автор: Иван Шмелёв

Наталии Николаевне
и
Ивану Александровичу
Ильиным
 

Я человек деловой, торговый, в политике плохо разбираюсь, больше прикидываю совестью. К тому говорю, чтобы не подумалось кому, будто я по пристрастию так расписываю, как мы в прежней нашей России жили, а именно в тёплой, укладливой Москве. Москва, — что такое Москва? Нашему всему пример и корень.

Эх, как разворошишь всё... — и самому не верится, что так вот и было всё. А совести-то не обойдёшь: так вот оно и было.

Вот, о Рождестве мы заговорили... А невидавшие прежней России и понятия не имеют, что такое русское Рождество, как его поджидали и как встречали. У нас в Москве знамение его издалёка светилось-золотилось куполом-исполином в ночи морозной — Храм Христа Спасителя. Рождество-то Христово — его праздник. На копейку со всей России, воздвигся Храм. Силой всего народа вымело из России воителя Наполеона с двунадесятью языки, и к празднику Рождества, 25 декабря 1812 года (здесь и далее по старому стилю), не осталось в её пределах ни единого из врагов её. 

И великий Храм-Витязь, в шапке литого золота, совсюду видный, с какой бы стороны ни въезжал в Москву, освежал в русском сердце великое былое. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его... — разве о нём расскажешь! Где теперь это знамение русской народной силы?!.. Ну, почереду, будет и о нём словечко.

Рождество в Москве чувствовалось задолго, — весёлой, деловой сутолокой. Только заговелись в Филипповки, 14 ноября, к рождественскому посту, а уж по товарным станциям, особенно в Рогожской, гуси и день и ночь гогочут, — «гусиные поезда», в Германию: раньше было, до ледников-вагонов, живым грузом. Не поверите, — сотни поездов! Шел гусь через Москву, — с Козлова, Тамбова, Курска, Сератова, Самары... Не поминаю Полтавщины, Польши, Литвы, Волыни: оттуда пути другие. 

И утка, и кра, и индюшка, и тетёрка... глухарь и рябчик, бэкон-грудинка, и... — чего только требует к Рождеству душа. Горами от нас валило отборное сливочное масло, «царское», с привкусом на-чуть-чуть грецкого ореха, — знатоки это очень понимают, — не хуже прославленного датчанского. 

Катил жерновами мягкий и сладковатый, жирный, остро-душистый «русско-швейцарский» сыр, врещагинских знаменитых сыроварен, «одна ноздря» Чуть не в пятак ноздря. Никак не хуже швейцарского... и дешевле. На сыроварнях у Верещагина вписаны были в книгу анекдоты, как отменные сыровары по Европе прошибались на дегустациях. А с предкавказских, ставропольских, степей катился «голландский», липовая головка, розовато-лимонный под разрезом, — не настояще-голландский, а чуть получше. 

Толк в сырах немцы понимали, могли соответствовать знаменитейшим сырникам-французам. Ну, и «мещерский» шёл, — княжеское изделие! — мелкозернисто-терпкий, с острецой натуральной выдержки, — требовался в пивных-биргаллях. Крепкие пивопивы раскусили-таки тараньку нашу: входила в славу, просилась за границу, — белорыбьего балычка не хуже, и — дешёвка. 

Да как мне не знать, хоть я и по полотняной части, доверенным был известной фирмы «Г-ва С-вья», — в Верхних Рядах розничная была торговля, небось слыхали? От полотна до гуся и до прочего харчевого обихода рукой подать, ежели всё торговое колесо представить. Рассказать бы о нашем полотне, как мы с хозяином раз, в Берлине, самого лучшего полотна венчальную рубашку... нашли-таки! — почище сырного анекдота будет. Да уж, разогрелась душа, — извольте.
 

На пребойкой торговой улице, на Фридрихштрассе, зашли в приятное помещение. Часа два малый по полкам лазил, — «давай получше!» Всякие марки видели, английские и голландские... — «а получше!» Развёл руками. Выложил натуральную, свою, — «нет лучше!» Глядим... — знакомое. Перемигнулись, «Цена?» — «Фир хундерт». — Глазом не моргнул. — «Выше этого сорта быть не может». Говорим — «правильно». И копию фактуры ему под нос: «Катина гофрировка, бисерная, экстра... Москва...» — иголочки белошвейной Катиной, шедэвр! Ахнул малый с хозяином. А мы хозяину: «Выше этого сорта быть не может? покорнейше благодарим». 18 процентиков наварцу! Хохотал хозяин!.. Сосисками угощал и пивом.

Мало мы своё знали, мало себя ценили.

Гуси, сыры, дичина... — ещё задолго до Рождества начинало своё движение. Свинина, поросята, яйца... — сотнями поездов. Волга и Дон, Гирла днепровские, Урал, Азовские отмели, далёкий Каспий... — гнали рыбу ценнейшую, красную, в европах такой не водится. Бочками, буковыми ларцами, туесми, в полотняной рубашечке-укутке... — икра катилась: «салфеточная-отборная», «троечная», кто понимает, «мешечная», «первого отгреба», пролитая тузлукм, «чуть-малосоль», и паюсная, — десятки её сортов. По всему свету гремел русский «кавьяр». У нас из неё чудеснейший суп варили, на огуречном рассоле, — не знаете, понятно, — калью. Кетовая-красная? Мало уважали. А простолюдин любил круто-солёную, воблину-чистяковку, мелкозернисторозовую, из этаких окоренков скошеных, — 5-7 копеек фунт, на газетку лопаточкой, с походом. В похмелье — первейшая оттяжка, здорово холодит затылок.

Так вот-с, всё это — туда. А оттуда — тоже товар по времени, весёлый: галантерея рождественская, ёлочно-украшающий товарец, всякая щепетилка мелкая, игрушка механическая... — Наши троицкие руку набили на игрушке: овечку-коровку резали — скульптор дивились! — пробивали дорожку за границу русской игрушке нашей, — Ну, картиночки водяные, краски, пёрышки-карандашики, глобусы всякие учебные... всё просветительно-полезное, для пытливого детского умишки. Словом, добрый обмен соседский. Эх, о ситчике бы порассказать, о всяких саратовских сарпинках.. много, не буду отклонятся.

Рождественский пост — лёгкий, весёлый пост. Рождество уж за месяц засветилось, поют за всенощной под Введенье, 20 ноября, — «Христос рождается — славите...» И с ним — суета весёлая, всяких делов движенье. Я вам об обиходце всё... ну, и душевного чуть коснусь, проходцем. А покуда — пост, рыба плывет совсюду.

Вы рыбу российскую не знаете, как и всё прочее-другое. Ну, где тут послужат тебе... наважкой?! А она самая предрождественская рыбка, точно-сезонная: до Масленой ещё играет, ежели мясоед короткий, а великом посту — пропала. Про навяжку можно большие страницы исписать. Есть такие, что бредят ею, так и зовут — «наважники». У ней в головке парочка перламутровых костянок, с виду — зёрнышки огуречные, девочки на ожерелья набирали. С детства радостно замирал, как увижу, бывало, далёкую, с Севера, наважку, — зима пришла! — в кулечке мочальном-духовитом, снежком чуть запорошенную, в сверканьях... — вкуса неописуемого! Только в одной России её найдёте. Первые знатоки-едалы, от дедушки Крылова до купца Гурьева, наважку особо отличали. А что такое — снеточек белозерский? Тоже знак близкого Рождества. Наш снеток — всенародно-обиходный. Говорят, Пётр Великий походя его ел, сырьем, так и носил в кармане. Хрустит на зубах, с песочку. Щи со снетком или картофельная похлёбка... — ну, не сказать!

О нашей рыбе можно великие книги исписать... — сиги там розовые, маслистые, селёдка переславльская, ряпушка, корюшка, копчушка, шемая, стерлядка, севрюжка, осетрина, белуга, сёмга, белорыбица, нельма — недотрога-шельма, не даётся перевозить, лососина семи сортов... А вязигу Тестова, а лучше ещё — у Судакова, на Варварке, — пирожки-растегаи с вязигой-осетринкой, к ухе ершовой из живорыбных садков на Балчуге!.. подобного кулинария не найдёте нигде по свету. А главная-то основа, самая всенародная, — сельд-астраханка, «бешенка». 

Миллионы бочек катились с Астрахани — во всю Россию. Каждый мастеровой, каждый мужик, до последнего нищего, ел её в посту, и мясоедом, особенно любили головку взасос вылущивать. Пятак штука, а штука-то чуть не в фунт, жирнеющая, сочинющая, остропахучая, но… ни-ни, чтобы «духовного звания», а ежели и отдаёт, это уж высшей марки, для знатоков. Доверенные крупнейших фабрик, «морозовских», ездили специально в Астрахань, сотнями бочек на месте закупали для рабочих, на сотни тыщ, — это вот-кровь-то с народа-то сосали! — по себестоимости отпускали фабричные харчевые лавки, по оптовой! Вот и прикиньте задачку Евтушевского: ткач в месяц рублей 35-40 выгонял, а хлеб-то был копеечка с четвертью фунт, а зверь-селёдка — пятак, а её за день и не съесть в закусочку. Ну, бросим эти прикидочки, это дело специалистов.
 

В Охотном Ряду перед Рождеством — бучило. Рыба помаленьку отплывает, — мороженые лещи, карасики, карпы, шуки, судаки… О судаках полный роман можно написать, в трёх томах: о свежем-живом, солёно-сушёном и о снежной невинности «пылкого мороза»… — чтение завлекающее. Мне рыбак Трохим на Белоозере такое про судака рассказывал… какие его пути, как его изловишь, покуда он к последней покупательнице в кулак попадёт… — прямо, в стихи пиши. Недаром вон про Ерша-Ершовича, сына Щетинникова, какое сложено, а он судаку только племянником придется… — поэзия для господ поэтов! А Трохим-то тот с Пушкиным родной крови.

Крепко пахнет с низка, в Охотном. Там старенькая такая церковка, Пятницы-Прасковеи, редкостная была игрушечка, века светилась розовым огоньком лампадки из-за решётчатого, чуть не с Ивана Грозного. И её, тихую, отнесли на… амортизацию.

Так там, узенькой-узенькой проходец, и из самого этого проходца, аршина в два, — таким-то копчёным тянет, с коптильни Бараковых, и днём и ночью. Там, в полутёмной лавке, длинной и низенькой, веками закопчённой, для ценителей тонкой рыбки выбор неописуемый всякого рыбного копченья. Идёшь мимо, думаешь об эдаком высоком и прекрасном, о звёздах там, и что, к примеру, за звёздами творится… — и вдруг, пронзит тя до глубины утробы… и хоть ты сыт по горло, потянет тебя зайти полюбоваться, и уйдёшь довольный, до самого сердца прокопчённый, с кульком бараковского богатства. 

На что уж профессора, — университет-то вот-он, — а и они забывали Гегеля там со Шпегелем, проваливались в коптильню… — такой уж магнит природный. Сам одного видал, высокого уважения мудрец-философ… всегда у меня тонкого полотна рубашки требовал. Для людей с капиталом, полагаете? Ну, розовый сиг, — другое дело, а копчушек щепную коробченку и бедняк покупал на Масленой.

В рождественском посту любил я зайти в харчевню. Все предрождественское время — именины за именинами: Александр Невский, Катерина-Мученица, Варвара-Великомученица, Никола-Угодник, Спиридон-Поворот… да похороны ещё ввернутся, — так, в пирогах-блинах, раковых супах-ушицах, в кальях-солянках, заливных да киселях пломбирах… чистое утопание. Ну, и потянет на капусту.

 Так вот, в харчевнях, простой народ, и рабочий, и нищий-золоторотец, — истинное утешение смотреть. Совершенно особый дух, варёно-тёплый, сытно-густой и вязкий: щи стоялые с осетровой головизной, похлёбка со снетками, — три монетки большая миска да хлеба ещё ломтище, да на монетку ломоть киселя горохового, крутого… и вдруг, чистое удивление! Такой-то осетрины звенцо отвалят, с оранжевой прослойкой, чуть не за пятиалтынный, а сыт и на целый день, икай до утра. И всегда в эту пору появится первинка — народная пастила, яблошная и клюковная, в скошенных таких ящичках-корытцах, 5-7 копеек фунт. В детстве первое удовольствие, нет вкусней: сладенькая и острая, крепкая пастила, родная, с лесных-полевых раздолий.

Движется к Рожеству, ярче сиянье Праздника.
 

Игрушечные. Ряды полнеют, звенят, сверкают, крепко воняет скипидаром: подошёл ёлочный товар. Первое — святочные маски, румяные, пустоглазые, щекастые, подымают в вас радостное детство, — пугают рыжими бакенбардами, «с покойника». Спешишь по делу, а остановишься и стоишь, стоишь и не оторвёшься: весёлые, пузатые, золотисто-серебристые хлопушки, таинственные своим «сюрпризом»; малиновые серебряные, зеркально-сверкающие шарики из стекла и воска, звёзды-хвостатые кометы, струящияся «солнца», рождественские херувимы, золочёные мишки и орешки, церквушки-крошки, с пунцовыми святыми огоньками из-за слюды в оконце, трепетный «дождь» рождественский, звёздная пыль небесная — ёлочный брильянтин, радостные, морковки зелень, зеркальные дуделки, трубы с такими, завиткми, неописуемо-тонкий картонаж, с грошиками из шиколада, в осып сладкой крупки, с цветным драже, всякое подражание природ… — до изумления. 

Помните «детские закусочки»? И рыбки на блюдечках точёных, чуть пятака побольше, и ветчина, и язычная колбаса, и сыр с ноздрями, и икорка, и арбузик, и огурчики-зелёны, и румяная стопочка блинков в сметанке, и хвостик семужий, и грудка икры зернистой, сочной, в лачку пахучем… — всё точной лепки, до искушения, весело пахнет красочкой… — ласковым детством пахнет. Смотришь — и что-то такое постигаешь, о-очень глубокое! — всякие мысли, высокого калибра. Я хоть и по торговой части, а любомудрию подвержен, с образовательной стороны: Императорское коммерческое кончил! Да и почитывал, даже за прилавком, про всякие комбинации ума, слабость моя такая, про философию. 

И вот, смотришь всё это самое, ёлочное-весёлое, и… будто это живая сущность! души земной неодушевлённости! как бы — идеи вещей! И чудится, — тут-то и есть смысл ёлки, её заманность, детская радость от неё, ро-ждес-ственская радость… как бы рожденье живых вещей! Радует почему, и старых, и младенцев?.. Вот оно, чудо Рождества-то! Всегда мелькало… чуть намекающая тайна, вот-вот раскрылось!.. Вот бы философы занялись, составили назидающую книгу — «Чего говорит рождественская ёлка?» — и почему радоваться надо и уповать. Пишу кое-что, и хоть бобыль-бобылём, а ёлочку украшаю, свечечки возжигаю, и всякое электричество гашу. Сижу и думаю… в созерцании ума и духа.

Но главный знак Рожества — обозы: ползёт свинина.

Гужом подвигается к Москве, с благостных мест Поволжья, с Тамбова, Пензы, Саратова, Самары… тянет, скрипя, в Замоскваречье, на великую площадь Конную. Она — не видно конца её — вся уставится, ряд за рядом, широкими санями, полными всякой снеди: груды чёрных и белых поросят… — белые — заливать, чёрные — с кашей жарить, опытом дознаю, хрускую корочку дает с поджаром! — уток, гусей, индюшек… груды, будто перьё обмерзлое, гусиных-куриных потрохов, обвязанных мочалкой, пятак за штуку! — все пылкого мороза, завеянно снежком, свалено на санях и на рогожах, вздёрнуто на оглоблях, манит-кричит — купи! Прорва саней и ящиков, корзин, кулей, сотневедёрных чанов, всё полно птицей и поросятиной, окаменевшей бараниной, розоватой замёрзшей солониной… каков мороз-то! — в жёлто-кровавых льдышках. Свиные туши сложены в штабеля, — живые стены мясных задов палёных, розово-чёрных «пятаков»… — свиная сила, неисчислимая.

За два-три дня до Праздника на Конную тянется вся Москва — закупить посходней на Святки, на мясоед, до Масленой. Исстари так ведётся. И так, поглазеть, восчувствовать крепче Рождество, встряхнуться-освежиться, поесть на морозе, на народе, горячих пышек, плотных, вязких, постных блинков с лучком, политых конопляным маслом до чёрной зелени, пронзительно душистым, кашных и рыбных пирожков, укрывшихся от мороза под перины; попить из пузырчатых стаканов, весело обжигая пальцы, чудесного сбитню русского, из имбиря и мёда, божественного «вина морозного», согрева, с привкусом сладковатой гари, пряной какой-то карамели, чем пахнет в конфетных фабричках, — сладкой какой-то радостью, Рождеством?

Верите ли… в рождественско-деловом бучиле, — в нашем деле самая жгучая пора, отправка приданого на всю Россию, на мясоед, до масленой, дел на большие сотни тысяч, — всегда урывал часок, брал лихача, — «на Конную!» И я, и лихач — сияли, мчали, как очумелые… — вот оно, Рождество! Неоглядная Конная черна народом, гудит и хрустит в морозе. Дышишь этим морозным треском, звенящим гудом, пьёшь эту сытую весёлую, рзлитую по всем-то лицам, личикам и морозным рожам, по голосам, корзинам, окоренкам, чанам, по глыбам мороженого мяса, по желтобрюхим курам, индюшкам, пупырчато-розовым гусям, запорошенным, по подтянутым пустобрюхим поросятам, звенящим на морозе, их стукнешь… слушаешь хряпы топоров по тушкам, смотришь радостными на всё глазами: летят из-под топора мёрзлые куски, — плевать, нищие подберут, поминай щедрого хозяина! — швыряются поросятами, гусями, рябчиками, тетёрками, — берут поштучно, нечего канителиться с весами. Вся тут предпраздничная Москва, крепко-ядрёная с мороза, какая-то ошалелая… — и богач, кому не нужна дешёвка, и последний нищий.

— «А бородатый мужик, приземистый, будто всё тот же с детства, всегда в широчённом полушубке, в вязке мёрзлых калачиков на брюхе, — копейка штука! — всегда краснорыжий и весёлый, всегда белозубый и пахучий, — имбирь и мёд! — цедит из самовара-шара янтарный, божественный напиток — сбитень, всё в тот же пупырчатый стаканчик, тяжёлый с детства. Пышит горячим паром, не обжигает пальцы. Мочишь калачик мёрзлый… — вкуснее нет!

— «Эй, земляки… задавим!..»

Фабричные гуляют, впряглись в сани за битюгов, артелью закупили, полным-полно: свиные тушки, сальные, мёрзлые бараны, солонина окаменевшей глыбой, а на этой мясной горе полупьяный парень сидит королём — мотается, баюкает пару поросят. Волочт мёрзлую живность по снегу на верёвке, несут, на санках везут мешками, — растаскивают великий торг. Все к Рождеству готовятся. Душа — душой, а и мамона требует своего.

В «городе» и не протолкаться. Театральной площади не видно: вырос еловый лес. Бродят в лесу собаки — волки, на полянках дымятся сбитеньщики, недвижно, в морозе-тиши, радуют глаза праздничным сияньем воздушные шары — колдовской «зимний виноград»; качаются, стряхивая снег, ёлки, валятся на извощиков, едут во всю Москву, радуют белыми крестами, терпкой, морозной смолкой, просятся под наряд. Булочныя завалены. И где они столько выпекают?!.. 
 

Пышит теплом, печёным, сдобой от куличей, от слоек, от пирожков, — в праздничной суете булочным пробавляются товаром, некогда дома стряпать. Каждые полчаса, ошалелые от народа сдобные молодцы мучнистые вносят и вносят скрипучие корзины и гремучие противни жареных пирожков, дымящихся, — жжёт через тонкую бумажку: с солёными груздьями, с рисом-с рыбой, с грибами, с кашей, с яблочной кашицей, с чёрно-смородинной остротцой… — никак не прошибутся, — кому — чего, — знают по тайным меткам. 

Подрумяненным сыплются потоком, в тёплом и сытном шорохе, сайки и калачи, подковки и всякие баранки, и так, и с маком, с сольцой, с анисом… валятся сухари и крендельки, булочки, подковки, завитушки… — на всякий вкус. С улицы забегают погреть руки на пирожках горячих, весело обжигают глотки, трясут головами от ожогов, облизывают считать, скорей, не время. Фабричные забирают для деревни, валят в мешки шуршащие пакеты — московские калачи и сайки, белый слоистый ситный, пышней пуха. На всё достанет, — на ситчик и на платки, на сладкие баранки, на розовое мыльце, на карамель — «гадалку», на пряники.

Тула и Тверь, Дорогобуж и Вязьма завалили своим товаром — сахарным пряником, мятным, душистым, всяким, с начинкой имбирно-апельсиновой, с печатью старинной вязи, чуть подгоревший с краю: вязьма. Мятные белые овечки, лошадки, рыбки, зайчики, петушки и человечки, круто-крутые, сладкие… — самая ёлочная радость. 

Сухое варенье, «киевское», от Балабухи, белевская пастила перинкой, розово-палевой, мучнистой, — мягко увязнет зуб в мягко-упругом чём-то яблочном, клюковном, рябиновом. «Калужское тесто» мазкое, каменная «резань» промёрзлая, сладкий товар персидский — изюм, шептала, фисташки, винная ягода, мушмала, кунжутка в горелом сахаре, всяческая халва-нуга, сахарные цукаты, рахат-лукумы, сжатые абрикосы с листиком… грецкие и «мериканскии» орехи, зажаренный в сахаре миндаль, свои-лесные — кедровый и каленый, и мягкий-шпанский, святочных вечеров забава. 

Помадка и «постный сахар», сухой чернослив французский, поседевший от сладости, сочный-мочёный русский, сахарный мармелад Абрикосова С-вей в Москве, радужная «соломка» Яни, стружки-буравчики на ёлку, из монпасье, золочёные шишки и орешки, крымские яблочки-малютки… сочные, в крепком хрусте… леденцовые петушки, сахарные подвески-бусы… — валится на Москву горами.

Темнеет рано. Кондитерския горят огнями, медью и красным лаком зеркально-сверкающих простенков. Окна завалены до верху: атласные голубые бонбоньерки, — на Пасху алые! — в мелко воздушных буфчиках с золотыми застёжками, с деликатнейшим шоколадом от Эйнема, от Сиу… пуншевая, Бормана, карамель-бочёнки, россыпи монпансье Ландрина, шашечки-сливки Флея, ромовые буше от Фёльца, пирожныя от Трамблэ… Барышни-продавщицы замотались: заказы и заказы, на суп-англэз, на парижский пирог в мороженом, на ромовые кексы и пломбиры.

Дымят трубы конфетных фабрик: сотни вагонов тонкой муки, «конфетной», высыпят на Москву в бисквитах, в ящиках чайного печенья. «Солёные рыбки», дутики, отличнейшая заедка к пиву, новость, попали в точку: Эйнем побивает Абрикосова, будет с тебя и мармаладу! Старая фирма, русская, вековая, не сдаётся, бьет марципанной славой, мастерским художеством натюрморт: блюдами отбивных котлет, розовой ветчиной с горошком, блинами в стопке, политыми икрой зернистой… всё из тёртого миндаля на сахаре, из «марципана», в ярко-живой окраске, чудный обман глазам, лопнет витрина от народа. 

Мало? Так вот, добавлю: «звёздная карамель» святочная-рождественская новость! Эйнем святочно-радостный подарок: высокую крэм-брюле, с Вифлеемской звездой под серпиком. Нет, постойте… вдвинулся Иванов, не стыдится своей фамилии: празднует Рождество победно, редко-чудесным шоколадом. Движется-богатеет жизнь…

Гремят гастрономии оркестры. Андреев, Генералов, Елисеев, Белов, Егоров… слепят огнями, блеском высокой кулинарии, по всему свету знаменитой: пулярды, поросята. Осыпанные золотою крошкой прозрачно-янтарного желе, фаршированные индейки, сыры из дичи, гусиные паштеты, салями на коньяке и вишне, пылкие волованы в провансале и о-гратэн, Пожарские котлеты на кружевах, царская ветчина в знаменитом горошке из Ростова, пломбиры-кремы с пылающими оконцами из карамели, сиги-гиганты, в розово-сочном желе… клубника, вишни, персики, с ноевских теплиц под Воробьёвкой, вина победоносной марки, «удельные», высокое русское шампанское Абрау-Дюрсо… начинает валить французское.
 

«Мамоны», пожалуй, и довольно?.. Но она лишь земное выраженье радости Рождества. А самое Рождество в душе, тихим сияет светом. Это оно повелевает: со всех вокзалов отходят праздничные составы с теплушками. По особенно-низкому тарифу, чуть ли не грош верста, спальное место каждому. Сотни тысяч едут под Рождество в деревню, на все Святки, везут «гостинцы» в тугих мешках, у кого не прпита получка, купленное за русскую дешёвку, за труд немалый.

Млеком и мёдом течёт великая русская река…

Вот и канун Рождества Сочельник. В палево-дымном небе, зеленовато-бледно, проступают рождественские звёзды. Вы не знаете этих звёзд российских: поют и славят. Синий бархат затягивает небо, на нём звёздный, хрустальный свет. Где же ты, Вифлеемская?.. Вон она: над Храмом Христа Спасителя. Золотой купол Исполина мерцает смутно. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его плавает над Москвой вечерней, рождественской. О, этот звон морозный… можно ль забыть его?!.. Звон-чудо, звон-виденье.

Мелкая суета дней гаснет. Вот, воспоют сейчас мощные голоса Собора, ликуя, Всепобедно, 

«С нами… Бог!..»

Священной радостью, гордостью ликованья, переполнятся все сердца.

«Разумейте язы-и-и-цы-ы…
И по-ко-ряй-теся…
Я-ко… с на-а-а-а-а-ми Бог!..»

Боже мой, плакать хочется… нет, не с нами. Нет Исполина-Храма… и Бог не с нами. Бог отошёл от нас.

Не спорьте! Бог отошёл. Мы каемся.

Звёзды поют и славят. Светят пустому месту, испепелённому. Где оно, счастье наше?.. Бог поругаем не бывает. Не спорьте: я видел, знаю. Кротость и покаяние да будут.

И срок придёт:

Воздвигнет русский народ, искупивший грехи свои, новый чудесный Храм Храм Христа и Спасителя, величественней и краше, и ближе сердцу… и на светлых стенах его, возродившийся русский гений расскажет миру о тяжёлом русском грехе, о русском страдании и покаянии… о русском бездонном горе, о русском освобождении из тьмы… святую правду. И снова тогда услышат пение звёзд и благовест. И, вскриком души свободной в вере и уповании, воскричат:

«С нами Бог!..»

Декабрь 1942-1945.
Париж.



© Шмелёв И.С. Свет Вечный. Paris, 1968





Опубликована: 16.01.2013
Просмотров 1874


Оценка(24)
Оценить статью:  

Комментарии

Гости не могут добавлять комментарии, войдите или зарегистрируйтесь.